Эдуард Маркаров

Сборная СССР 1966-1968 Бронзовый призер Чемпионата мира: 1968
Нефтчи, Баку 1961-1970 Бронзовый призер Чемпионата СССР: 1966
Арарат, Ереван 1971-1975 Серебряный призер Чемпионата СССР: 1971
Чемпион СССР: 1973
Обладатель кубка СССР: 1973, 1975
Официальный сайт Эдуарда Маркарова - Official homepage of Eduard Markarov
Russian Armenian English

Никита Симонян: О себе, о жизни, о футболе

Футбол – только ли игра?
Только игра, был уверен мой отец, причем игра хулиганская. И никто не смог бы его разубедить, потому что в углу стояли мои разбитые – «Опять разбиты?!» – ботинки. Не хотел он понять, что за сила выдувала меня из дому и несла на сухумскую мостовую, камней которой не выдержали бы ни одни ботинки на свете.
Действительно, что за сила? Очень многие пытались разобраться в магии футбольного мяча. И многие книги о футболе, о жизни в футболе начинаются с поиска ответа на вопрос: почему миллионы людей так любят играть в футбол, сотни миллионов – смотреть, болеть?
В чем же таинственная магия футбола? В мужественной спортивной борьбе одиннадцати игроков, объединенных в одно целое? В неожиданных взлетах и спадах команд? В непредсказуемости матчей? В остроумии финтов и неотразимых голах?…
Кажется, всё сказано о любви к футболу. И в то же время далеко не всё. В чувствах у каждого всё по-своему. И если б спросили меня… Впрочем, это не интервью и я сам могу задавать себе вопросы. С возрастом делаешь это всё чаще и чаще. Что же такое для меня футбол? Могу ответить: многое бы отдал за то, чтоб «томный» судейский свисток звучал для меня не как для тренера, не как для начальника сборной команды страны, а как для игрока.
…Размышляя обо всём этом, тешу себя надеждой, что мой рассказ будет интересен не только тем, кто видел меня на футбольном поле, кто болел за меня как за игрока, а потом и за тренера, но и тем, кто ещё не родился в ту пору, когда я уже заканчивал играть…

Когда я стал известным футболистом, играл в команде, не раз побеждавшей в чемпионатах страны, завоевывавшей кубок, мне, случалось, задавали вопрос: «Первый удар по мячу помните?» Разве это вспомнишь, если футбол для всех моих сверстников был естественным, как дыхание. Сколько себя помню, столько играю. Вот где начал, сказать можно. В Сухуми, куда моя семья переехала из Армавира.
Мне тогда исполнилось четыре года. И, наверное, как только меня одного выпустили за ворота, я оказался на перекрестке Могилевской и улицы Кирова, где обычно мальчишки гоняли мяч. Может, сначала я лишь бегал за мячом, улетевшим далеко от пятачка, где разыгрывались баталии, и почитал за счастье один раз пнуть его ногой, а потом незаметно пристроился к играющим.
Мальчишкой я был спокойным, довольно застенчивым (надо сказать, что эта черта, считающаяся возрастной, очень долго мешала мне в жизни), но, быстро поняв главный смысл игры – забить мяч, неистово рвался вперед, к воротам. Может быть, уже тогда родился во мне форвард? Не знаю. Во всяком случае, родился Микита, Микишка.
Родители дали мне имя Мкртыч. Но попробуй выкрикни его на поле в азарте игры. Пока произнесешь, спотыкаясь о пять согласных, мяч окажется у противника.
– Почему меня так неудачно назвали? – спрашивал я отца.
– У тебя красивое имя, – отвечал он. – Мкртыч значит креститель.
Меня это совсем не утешало, да и улица не замерла бы в почтении перед таким переводом. Она окрестила меня посвоему: «Микита». «Микишка! Бей!»

Что же такое для меня футбол? Могу ответить: прожив годы, многое бы отдал за то, чтоб «томный» судейский свисток звучал для меня не как для тренера, не как для начальника сборной команды страны, а как для игрока. Многое бы отдал за гудящие трибуны, за ободряющий крик «Никита, давай!». За общее ликование всех товарищей по команде: «Победили, победили!» За славу. Не боюсь, не стесняюсь этого сказать: естественно стремление человека к успеху, к признанию. Ходить в середняках – это не мечта для спортсмена…

Мы играли на мостовой рядом с домом – благо машин до войны было мало, разве что прогремит изредка какая-нибудь полуторка, – на площадке у школы и на пустыре в центре города, где теперь разбит сквер и стоит здание Совета Министров Абхазии.
Наши команды, а они, понятно, перемешивались, перетасовывались, были многонациональными – русские, абхазцы, украинцы, армяне, греки. У моего друга Павла Сичинавы мама была армянка, а отец – мингрел. Языком общения на улице был русский. Я и дома больше говорил по-русски, огорчая отца.
– Родной язык надо знать, – внушал он мне.
Но так уж устроен человек: смысл внушений, которые слышит с детства, начинает понимать через много лет.
Не раз потом, особенно в ту пору, когда приехал работать в Армению, вспоминал отца, старался наверстывать упущенное, восполнять пробелы. Да, надо знать и родной язык, и историю родного народа – свои корни. Это знание помогает лучше понять и себя, и самых близких людей – родителей, свою семью, родной дом, его уклад. Почему он такой, а не другой.
Семья наша была небольшой по тем, довоенным, временам: отец, Погос Мкртычевич, или Павел Никитич, как звали его многие соседи, мама, Варсеник Акоповна, сестра Нина – она младше меня – и я. Но в доме еще жила бабушка, мать отца, его сестры – тетя Ермония и тетя Мерон, его племянники – мои двоюродные братья Петр, Акоп. И еще непременно гостил кто-нибудь из родни. Отец всегда в ком-то принимал участие. От него часто можно было услышать: «Надо ставить детей на ноги» – это не о своих детях, о детях родственников, близких или дальних. И помогал им всем, чем мог.
На долю отца выпало немало лишений. Родившись в Турции, пережил ужасы геноцида. В 1914 году, когда по наущению турецких властей началось массовое истребление армян, бежал в Россию. Настрадавшись, близко к сердцу принимал чужие беды, проявлял особое внимание к репатриированным: в двадцатые годы началась репатриация армян, разбросанных по разным странам, в Советский Союз. Наверное, в самой судьбе народа заложена особая крепость родственных уз, которая отличает армян. Об этом я, естественно, размышлял много позже.
По утрам нередко просыпался от постукивания молотка – это отец уже сидел за работой. Он был сапожником, вернее, чувячником. Шил чувяки, дешевую и ходовую в те времена обувь. Этим верным ремеслом кормил семью. И меня был не прочь к нему приучить. Но, видя, что я никакого интереса не проявляю к его инструментам, заготовкам, моткам дратвы, не насиловал, не неволил.
Я был одет, обут – плюшевые штаны, ботинки – и нередко имел гривенник на кино. Если афиши извещали о фильме «Вратарь», то попасть на него надо было непременно.
Сколько раз мы его смотрели? Да, наверное, столько, сколько шел. Крутили кино в летних кинотеатрах без крыш. Иногда на нас низвергались потоки дождя, но мы не обращали на дождь внимания, больше всего боялись, что сейчас кино остановят, и мы не успеем увидеть, как Кандидов возьмет страшный пенальти.
Мы не только смотрели «Вратаря», мы еще и пересказывали картину друг другу во всех подробностях. Как Кандидов выбросил мяч вперед, как помчался за ним… Как наши дали этим «Черным буйволам»!..
Потом, став взрослым, мастером, увидел, сколь наивен этот фильм. Мало что умеют актеры, исполняющие роли футболистов. Да и позже появлялись фильмы о футболе, где в ролях футболистов выступали актеры. Я всегда удивлялся, почему не пригласить настоящего футболиста? Хуже сыграл бы? Не знаю. Но фильм получился бы правдивее. А то выходит на поле человек с жирком и не может ударить по мячу, а трибуны при этом ему рукоплещут. Вот когда в художественные фильмы начали вставлять куски документальных лент, фрагменты настоящих матчей, впечатление стало несколько иным, уже легче верилось, что герои имеют отношение к футболу.
Но картина «Вратарь» по-прежнему дорога мне. Она из удивительного времени, она про утро нашего спорта. И с Кандидовым связаны лучшие дни детства. Мы верили, что в самом деле есть такой вратарь Антон Кандидов, который пропустил всего один мяч в жизни. А рядом рос свой «Кандидов» – Володя Маргания, который со временем будет защищать ворота тбилисского «Динамо».
Так само собой получилось, что именно мы с Павлом были организаторами матчей: улица на улицу, район на район. Но город стал нам тесен, и мы вырвались на «международный» уровень.
Кто-то доложил, что в Гульрипши, местечке километрах в двенадцати от Сухуми, есть потрясающая площадка, почти как настоящее футбольное поле, и мы – Шурка Седов, Альберт Вартанов, Миша Датебов, Павел и я – устремились туда.
Электрички в ту пору по Черноморскому побережью не ходили, поезда были редки, и мы назубок выучили их расписание. Уговаривали какогонибудь проводника подвезти нас, набивались в тамбур. Ездили и на товарняках.
Соперников не надо было специально оповещать о нашем прибытии – их всегда можно было найти на поле, в крайнем случае на пляже. Играли мы без судей, но строго придерживались мальчишеского кодекса чести – сзади не бить.
И еще: на поле все должно забываться во имя команды. Никто из нас не тянул одеяло на себя. На похвалы были скупы, славой не считались – победа общая. Помнится, я больше всего не любил задиристых, зазнаек. И по сей день не терплю пренебрежительного отношения к людям, высокомерного тона.
Часов, естественно, ни у кого не было, да и не хотели мы ограничивать себя во времени – играли до полного изнеможения. Когда ноги уже не держали, вспоминали о доме и о предстоящем двенадцатикилометровом пути.
Возвращались всегда пешком, нередко уже при луне. Давал знать о себе голод – гоняя мяч, не думали о еде, – и мы заворачивали в чьи-то сады, набивали за пазухи груши, персики. Вряд ли это можно назвать воровством – мы не наносили особого ущерба хозяевам.
Дома меня ждал нагоняй. Отец был человеком строгим до суровости. Ни в чем не терпел беспорядка. Требовал, чтобы мы с сестрой вовремя приходили обедать, вовремя возвращались домой. А тут уже ночь на дворе, и ботинки мои опять разбиты.
– Я не напасусь на тебя обуви! – кричал он, возмущенный. – Бросишь ты, наконец, эту хулиганскую игру или нет?
Много лет спустя, когда я жил уже в Москве, играл за «Спартак», папа приехал в гости. Купил ему билет на матч: «Посмотри хоть раз в жизни, как я играю». Сели на трамвай, поехали на «Динамо». Я проводил его на трибуну и побежал в раздевалку.
Был матч со сборной Чехословакии, и сложился он для «Спартака» очень удачно. Мы выиграли со счетом 2:0, и оба мяча удалось забить мне.
Отцу, видимо, льстили разговоры вокруг о «Спартаке» и крик болельщиков: «Молодец, Никита!», потому что он вернулся в прекрасном расположении духа.
– А помнишь, как ты меня ругал за хулиганскую игру? – подтрунивал я.
– Да не было такого, – скажет он, сам, вероятно, веря своим словам. – За другое тебе попадало, ты забыл…
Правда, его убеждение насчет никчемности дела, которому я себя посвятил, поколебалось несколько раньше.
Шёл он как-то по улице мимо компании отдыхающих, которые яростно спорили о футболе. Среди них был полковник, болельщик «Спартака», и кто-то из местных сказал ему: «Вот идёт Симонян-старший, отец Никиты». Тот сначала не поверил: «Не может быть! – А потом закричал: – Качать его, качать!»
Отца схватили и начали подбрасывать вверх…
Мама потом рассказывала, что домой он пришел несколько обескураженный, но довольный:
– Сына моего, оказывается, уважают в Москве, – говорил ей. – Вот и мне такое внимание…
Все это как хороший конец для кино, но будет он еще не скоро, а пока после отцовских оплеух душили слезы.
– Не обижайся на него, сынок, – успокаивала меня мама. – Он же на самом деле добрый. Ко всем людям добрый. А сейчас погорячился. Но ты тоже должен его понять: он так много работает, чтобы нам всем жилось хорошо…
Мама, человек мягкий, очень не любила ссор в доме и всегда переживала, если близкие люди не могли понять друг друга. Нельзя сказать, что у нас была своя жизнь, у взрослых – своя. Началась война, и нам стали очень близки все их тревоги, заботы. Наш курортный город вмиг изменился – белые бумажные кресты на окнах, очереди в магазинах, где говорили о том, кого сегодня проводили на фронт и кого уже не надо ждать. Вместе со взрослыми мы слушали сводки Совинформбюро, а они становились все тревожней. Фронт приближался, бои шли на перевалах. Прибывало все больше беженцев, эвакуированных, и их, потеснившись, приняли во многих домах.
Мы бегали смотреть, как на горе Чернявской – это рядом с нашим домом – устанавливают зенитки. Их поставили и около маяка. Порт не зажигал больше огней по вечерам, казался ослепшим. Отец, как и многие соседи, вырыл в саду бомбоубежище – траншею с плоской крышей. Если с неба доносился самолетный гул, все с тревогой поднимали вверх головы.
В один из первых налётов бомба упала за квартал от нашего дома, разрушила здание обкома партии. Когда самолеты улетели, я вместе с другими бросился туда и увидел убитую женщину. Это меня так потрясло: вот она, война!
Мы понимали, какое это горе, но детство есть детство. И война не могла отнять у мальчишек тяги к играм, к своим компаниям, к общению. Это естественная потребность человека в развитии, он с ней рождается. Не случайно каждый из нас переживает в детстве и отрочестве множество увлечений, пробует себя, где только можно.
Я увлекся в ту пору музыкой, записался в духовой оркестр. Записался, впрочем, неточное слово, просто пришел на занятия, которые вел Карл… А вот отчество забыл. Может, и не знал никогда: мы не звали учителя пения, маленького, седого, бесконечно доброго человека, по имени и отчеству, как остальных учителей. Дядя Карл, чаще – дядя Карлуша, между собой еще проще – Карлуша. Сейчас понимаю, что жилось ему в ту военную пору, наверное, труднее многих. Не каждому ведь объяснишь, что немец немцу рознь, что фашизм – не все немцы.
Карлуша дал мне медный альт, объяснил как извлекать нужные звуки, показал, как дуть, и я дул: тум-па-па, тум-па-па…
Через несколько занятий он сказал мне:
– У тебя хороший слух, будешь второй трубой.
Недолго побыв в этой роли, я стал первой трубой. Головокружительная карьера!
Наш оркестр шагал всегда во главе школьной колонны на демонстрациях, и мы поднимали всем настроение бравурными маршами. Был у нас репертуар и для школьных вечеров: «Амурские волны», «Брызги шампанского», фокстроты.
А ещё мы играли совсем по другим, печальным поводам – на похоронах. Не отказывали, когда просили, и играли бесплатно. Правда, за это нас кормили на поминках. Дядя Карлуша скорее всего знал о нашем «отхожем промысле» и не мешал ему. Может, считал, что детей вовсе не надо ограждать от чужих несчастий, пусть учатся принимать и понимать жизнь во всем её многообразии. А может, просто не хотел лишать растущих мальчишек возможности подкормиться.
Музыка отнюдь не перебила увлечения футболом. Мы по-прежнему гоняли мяч на площадке у нашей седьмой школы и на пустыре в центре города.

Тренеры ушли, сказав: «Жди. За тобой приедут». И я ждал и мечтал, как выйду на поле и перед трибунами, заполненными болельщиками, начну творить с мячом такие чудеса, что все ахнут. Но проходили дни, а за мной никто не приезжал. Всё бы улеглось и забылось, но… В дверь постучали. На пороге стояла стройная симпатичная женщина: – Симоняны здесь живут? Наконец-то нашла! Я из Москвы. За Никитой приехала.

Ещё шла война. Но ни культурная, ни спортивная жизнь не замирала. Люди тянулись к прекрасному. Мы знали, что ленинградцы слушали первое исполнение Седьмой симфонии Шостаковича. Знали и о футбольном матче в блокадные дни…
В 1944 году, когда мы уже привыкли к победным салютам, когда была освобождена значительная часть территории, захваченной гитлеровцами, к нам на Черноморское побережье стали приезжать на подготовку прославленные команды – московское «Динамо», ЦДКА, «Динамо»-II, сборные профсоюзов. Наконец, ленинградские динамовцы. Проводились товарищеские игры, которые вызывали огромный интерес: кто не мечтал увидеть воочию таких звезд нашего футбола, как Григорий Федотов, Владимир Демин, Алексей Гринин!.. Это прославленные армейцы, но не менее знамениты были и московские динамовцы – Константин Бесков, Василий Карцев, Леонид и Сергей Соловьевы…
Когда они играли в Сухуми, то для нас, мальчишек, был настоящий праздник. Нам обычно разрешали располагаться за воротами, и мы с жадностью смотрели на чудо, происходящее на поле. Да-да, мы считали это чудом, я не преувеличиваю. Всё, что делали мастера, нам казалось недосягаемым и чуть ли не сверхъестественным…
Наша юношеская команда успешно выступала в чемпионате Абхазии. У нас были свои звезды – Володя Маргания, Геннадий Бондаренко, братья Фанас и Юрий Граматикопуло. Когда мы стали чемпионами Абхазии среди юношей, на базе нашей команды была сформирована сборная, которая начала готовиться к участию в первенстве Грузии. Наши ряды пополнили Ниязи Дзяпшипа, Юрий Вардимиади, Владимир Тарба… Знакомые многим имена, а тогда все мы были просто мальчишками, которые любили играть в футбол.
Отец посмотрел на меня. Я кивнул головой: мол, все будет хорошо.
Откровенно говоря, я толком не знал, хорошо это или плохо – бросить родной город и отправиться в поисках туманного счастья в столицу. Одно меня привлекало – буду играть в футбол. Тренеры ушли, сказав: «Жди. За тобой приедут». И я ждал. Ждал и мечтал, как надену форму «Крылышек», как выйду на поле и перед трибунами, заполненными болельщиками, начну творить с мячом такие чудеса, что все ахнут. Молодость самоуверенна и беспечна.
Но проходили дни, а за мной никто не приезжал. Постепенно я стал остывать, все реже вспоминал о приглашении, а если вспоминал, то уже с обидой – взбудоражили и уехали. Постепенно бы все улеглось и забылось, но…
В дверь постучали. На пороге стояла стройная симпатичная женщина:
– Симоняны здесь живут? Наконец-то нашла! Я из Москвы. За Никитой приехала.
Это была известная спортсменка, чемпионка страны по гребле Елена Николаевна Лукатина. В Сухуми она приехала в командировку, ей и поручили прихватить с собой в Москву меня.
Мама быстро собрала мои нехитрые пожитки. Попрощался с родными – и в путь.
Поезд шёл долго. Постепенно, километр за километром, мы въезжали в настоящую зиму. Было даже немного жутко: к морозам я не привык и, еще не испытав настоящих холодов, начинал их бояться.
Больше, конечно, волновало другое – приживусь ли в Москве, приживусь ли в команде?
… Самым большим авторитетом был для меня дядя Ваня, Иван Павлович, брат мамы, адвокат. Помню, меня всегда поражало, с каким подчеркнутым уважением здороваются с ним в городе люди… Дядя Ваня помог мне разобраться в самом себе. Я соглашался, что склонности у меня явно гуманитарные. Любил литературу, историю, много читал. Был далеко не первым учеником в классе, но во время диктантов по русскому языку отличники подсаживались ко мне поближе: писал почему-то без ошибок, хотя и не успевал выучить всех правил. Может быть, дядя Ваня был прав, советуя мне остановиться на юриспруденции и ехать в Тбилиси учиться. Во всяком случае, эта идея мне нравилась.
Ещё я очень любил музыку. Мог часами просиживать у черной тарелки радио. Если заранее узнавал, что будет исполняться 5-я или 6-я симфония Чайковского, симфонии, сонаты Бетховена, старался не пропустить. Дядя Карлуша говорил, что у меня хороший слух, хорошая музыкальная память. Сейчас думаю, мог бы стать музыкантом, направь меня вовремя чья-то рука. Направить было некому – дядя Карлуша рано умер, и в последний раз наш оркестр играл у него на похоронах. А потом забросили свои инструменты.
Если бы… если бы…
В ту пору я твердо знал только одно: кем бы ни стал, чем бы ни занялся – все равно буду играть в футбол. Хочу играть! Не надевать время от времени форму, бутсы и выходить поразмяться, а играть в команде, рядом с мастерами.

Крылья


На Курском вокзале нас встречал Горохов. Пританцовывал от холода на платформе, но, как всегда, был в хорошем настроении:
– Не робей, южанин! Московские зимы – пустяки, понимаешь ли. Сердца у москвичей горячие, не дадут замерзнуть.
Мы сели в троллейбус и поехали к Владимиру Ивановичу домой. Троллейбус шёл по Садовому кольцу. Садовое? А где же сады?..
Москва ошеломила. Широкие улицы, огромные площади, беспрестанное движение, гул, автомобильные гудки, толпа. А вспоминаешь сейчас послевоенную Москву и удивляешься: какой же она была маленькой в сравнении с нынешней! Чуть в стороне от Садового кольца уже начинались приметы окраины – маленькие деревянные домики вдоль трамвайной колеи.
Но в то время, особенно после тихого Сухуми, где самым людным и шумным местом был базар, город казался гигантским, непостижимым – как здесь жить, как ориентироваться? Неужели можно к нему привыкнуть?
… Наконец сообщили, что первая игра нам предстоит с командой «Динамо» (Минск) в Сухуми. Я, естественно, обрадовался возможности встретиться с родными, с друзьями и в то же время заволновался: как проведу этот матч, как буду выглядеть на поле – соберутся болельщики, которые меня знают, – не потеряюсь ли среди мастеров?
В Сухуми не было отбоя от знакомых, все расспрашивали, как думаем сыграть, на что рассчитываем.
В день игры в гостиницу пришел сильно озабоченный двоюродный брат Иван, отвел меня в сторону и сообщил, что в нашем доме был обыск. Что искали, неизвестно. Не обнаружив ничего предосудительного, все же арестовали и увели отца.
Новость ошарашила – что делать? Вскоре появился мой бывший партнер по сухумскому «Динамо» (он работал в МВД Абхазии) и по секрету сообщил мне, что обыск и арест отца затеяны с единственной целью – заставить меня перейти в тбилисское «Динамо». Предупредил, что после игры и меня должны задержать, чтобы отправить в Тбилиси. Я сразу же рассказал об этом руководству команды. От дикости случившегося не мог прийти в себя, настроение было прескверным. А надо выходить на поле, играть…
В раздевалке ко мне подошел капитан «Крылышек» Владимир Егоров, ставший впоследствии известным хоккейным специалистом:
– Не волнуйся, Никита. В обиду не дадим, забрать тебя не позволим. И играй, как ты умеешь.
Первый матч первенства СССР мы выиграли, и надо было такому случиться: единственный гол забил я. Хотя во время игры получил травму, с поля не ушел.
Ребята окружили меня плотным кольцом, надеясь таким образом помешать беззаконию, проводили до гостиницы. Все решили, что мы с Абрамом Христофоровичем Дангуловым немедленно, не дожидаясь всей команды, должны выехать в Сочи. Я волновался за отца, но меня убедили, что мое присутствие в Сухуми лишь осложнит все дело. Я уеду, и его выпустят: нет же никаких оснований, чтобы держать под арестом.
Отца освободили через два дня. От него требовали: уговори своего сына перейти в тбилисское «Динамо».
В отце всегда было сильно чувство достоинства, и тут, возмутившись несправедливостью, он твердо ответил:
– Мой сын будет играть за ту команду, которую выберет сам. А я готов сидеть у вас сколько угодно, за мной вины нет.
Осенью после окончания чемпионата я приехал домой на отдых. Прошло несколько дней, в дом явился незнакомый человек и сказал, что меня просит зайти министр МВД Абхазии. Я отправился в министерство.
Министр предложил присесть и завел разговор издалека: почему я, воспитанник грузинского футбола, оказался в Москве? «В общем, – подытожил он длинную преамбулу, – у руководства Грузии есть мнение, что ты должен играть за команду республики, и тебе необходимо поехать в Тбилиси, чтобы переговорить обо всем на месте». Я понял, что министру дано указание препроводить меня в столицу Грузии.
Вышел подавленный. Все это никак не укладывалось в голове – и внимание к моей персоне, и вмешательство в футбольные дела на столь высоком уровне. Встревожен был больше, чем весной: тогда все обошлось, обойдется ли сейчас? Этот случай накладывался на другие, о которых рассказывали родители: арестовывали, высылали за пределы республики людей безо всяких на то оснований.
Дома стали уговаривать поехать в Тбилиси – вдруг будет хуже, если откажусь?
На вокзале меня встретил Борис Пайчадзе, бывший уже в ту пору знаменитым футболистом, сказал, что нас ждут. Я не поинтересовался, где ждут, решив, что встречусь с руководителями тбилисского «Динамо».
Борис Соломонович провел меня в солидный кабинет, где в кресле за столом сидел тучный человек в штатском. Потом уже выяснил, что хозяин кабинета – руководящий работник министерства внутренних дел республики.
– Слушай, – начал он без предисловий, – зачем тебе жить в Москве? Ты – армянин. Грузины и армяне – братья, а русские нас турками называют.
Я добавил, что еще и казбеками, но это ровным счетом ничего не значит.
– И все равно, как же ты можешь за них играть?!
Я ответил, что в команде ко мне все прекрасно относятся. И что, прожив год в Москве, не почувствовал неуважения ни к себе, ни к армянам или грузинам вообще. Не ощущаю разницы между собой и своими русскими товарищами.
Но мой собеседник не унимался:
– Мы, кавказцы, должны держаться вместе!

 

Долго колеблюсь: идти в «Арарат» – не идти… Пугает то, что команда незнакомая. Ничего не поделать, без «Спартака» себя все ещё не представляю. И с «Араратом» прежде встречался на поле как спартаковец, как соперник. …Гудит, взрывается гортанными криками республиканский стадион, так и кажется, болельщики вот-вот высыпят на поле и свяжут всех нас, спартаковцев. Мы ведем в счете 1:0. Так получилось, первый гол забил я и вот забиваю второй… «Не стыдно тебе?! – кричит по-армянски фотокорреспондент, стоящий за воротами. – Кому забиваешь?!»

Видя, что атака ведется не на шутку, я стал придумывать разные предлоги, чтобы поскорее оставить этот кабинет и вырваться из Тбилиси. Сказал, что прежде мне необходимо съездить в Москву, объясниться с руководителями команды, взять документы.
– Ничего не надо! Сделаем тебе новый паспорт! Захочешь – будешь Симонишвили.
– Я хочу остаться Симоняном.
– Ладно, ладно, это шутка, – развеселился хозяин кабинета.
Договорились в конце концов, что я съезжу только в Сухуми и вернусь через несколько дней в Тбилиси.
Борис Пайчадзе проводил меня на вокзал. Всю ночь в поезде я не сомкнул глаз. Надо было делать выбор, принимать решение. Расстаться с «Крыльями»? Этого не мог представить. Горохов, Дангулов, ребята… На меня уже рассчитывали в команде. Как я им все объясню? Кто-нибудь из них скажет: не обращай внимания, забудь. А я очень волновался за родителей. После весеннего обыска, ареста отца ощутил беззащитность людей перед беззаконием, дурной начальственной волей. Вдруг придется ни за что страдать матери и отцу? В то же время отметал это, успокаивал себя: должна же где-то быть справедливость, и в Москве её, наверное, можно найти…
Родителям всё рассказал – и о том, что произошло, и о своих сомнениях. В который раз был благодарен им, что они меня поняли: «Нельзя, сынок, подвести людей, которые тебя пригласили раньше и так тепло приняли. А с нами, может, всё и обойдется».
Купил билет на первый проходящий поезд, залез на третью полку и до Москвы почти не спускался вниз…
Недавно я рассказывал эту историю в Тбилиси своим грузинским друзьям и спросил, если напишу о ней в книге, все ли поймут меня правильно, не сочтет ли это кто-то оскорблением национальных чувств?
– При чём тут национальные чувства, народ? Время было такое…

Красное и белое – групповой портрет


Сегодня играет «Спартак» – и я собираюсь на стадион. Посматриваю в окно – как там погода? У футболиста форма неизменна – хоть пекло, хоть снег с дождем. Это зритель волен утеплиться или прихватить зонтик…
Давно не играю в «Спартаке», давно не тренирую эту команду, но вот для многих так и остался спартаковцем. Мне это приятно, потому что и сам себя таковым считаю. Я спартаковец. Как футболист, да и как человек я окончательно сложился в «Спартаке», и многое, что здесь понял, усвоил, ценно для меня и поныне. Если бы меня, скажем, попросили определить модель идеальной команды, то мне не пришлось бы абстрагироваться, называя ее черты и свойства. Это «Спартак» пятидесятых годов, команда, в которой я играл.
…Иногда, подготовив команду к игре, ты уверен, что она будет на высоте. Всю предыгровую работу провел нормально. На тренировке игроки делали все, что от них требовалось. Они в хорошей форме и в хорошем настроении. Словом, всё ладится. Команда бодро выбегает на поле и… не играет. В чём дело? Что случилось? Иной раз, сколько ни ломаешь голову, не находишь ответа. Начинаешь допытываться у игроков: почему, почему не шла игра? Отчего всё разладилось? Куда делся настрой? Часто и они ничего не могут объяснить.
Как-то «Арарат», который я тренировал, вопреки всем ожиданиям проиграл ростовскому СКА. Только недели через две ребята начали признаваться: мы думали, что легко их обыграем. Самоуверенность обернулась поражением.
Психологический настрой команды – материя тонкая. За одной неудачей могут последовать вторая и третья. Потерять игру, как мы говорим, легко, найти ее чрезвычайно сложно. Утрачивается уверенность, и игрок перестает делать то, что великолепно умеет.
Настраивая команду, приходится анализировать и свои собственные ошибки, выверять каждый свой шаг, каждое слово. Труднее всего тренеру, когда потерян контакт. Почему он потерян? – в этом тоже надо разбираться и разбираться. То ли игрокам надоели диктаторские методы, то ли, наоборот, не идёт на пользу чрезмерная демократичность, переросшая просто-напросто в привычку не подчиняться многим требованиям.

До «чуда» и после


Долго колеблюсь: идти в «Арарат» – не идти… Пугает то, что команда незнакомая. Ничего не поделать, без «Спартака» себя все еще не представляю. И с «Араратом» прежде встречался на поле как спартаковец, как соперник.
…Гудит, взрывается гортанными криками республиканский стадион, так и кажется, болельщики вот-вот высыпят на поле и свяжут всех нас, спартаковцев. Мы ведем в счете 1:0. Так получилось, первый гол забил я и вот забиваю второй… «Не стыдно тебе?! – кричит по-армянски фотокорреспондент, стоящий за воротами. – Кому забиваешь?!» Можно понять его чувства: армянин забивает гол армянской команде – в такое мгновение забудешь, что спорт есть спорт – как посмел?!
В 1954 году, когда «Арарат» перед финалом Кубка тренировался в Тарасовке, меня попросили сказать ребятам напутственное слово перед игрой. Как мог настраивал их на борьбу и победу. К сожалению, тогда, в туманный дождливый вечер, ереванцы проиграли киевскому «Динамо», но проиграли достойно.
Видел команду не однажды, в разные годы, в разных матчах. Она, не скрою, мне нравилась. Но прийти тренером… Пожалуй, больше всего смущало, что на мой приход возлагали немалые надежды: вот придет Симонян – и свершится чудо. И все-таки принял приглашение.
В один из первых моих дней в Ереване подошёл человек с фотокамерой и спросил: «Никита Палыч, а помните такой случай, как из-за ворот вам крикнули: «Не стыдно?!» Это был я». Посмеялись вместе, а я подумал суеверно – как бы опять подобное не услышать: «Не стыдно? Пришёл – а где чудо?»
Чудес в футболе не припомню. Опыт игрока и тренера не раз убеждал меня, что и вечных истин тут не бывает – каждая для своего времени. И основа всякой тактики – игроки. Можно придумать десятки тактических новинок, но коли не окажется подходящих исполнителей, схема останется мертворожденной.
У армянского футбола свои традиции. Их не сравнить, скажем, с грузинскими. Республика меньше. Команд, выступающих в высшей и первой лигах, тоже меньше.
Однако бывает благоприятное стечение времени и обстоятельств, когда в клубе собираются вместе высококлассные игроки. «Арарат» в ту пору как раз объединил футболистов, обладающих высоким мастерством.
Начал комплектовать команду Артем Григорьевич Фальян. Он постепенно подбирал игроков по своему вкусу, а вкус у него был неплохой, приглашал футболистов из Грузии, Азербайджана.
Артем Григорьевич, буйный, неудержимый, бескомпромиссный – из-за этого немало терпел и страдал, – был беззаветно предан футболу и требовал того же от других. Команда при нем наливалась силой. В середине шестидесятых годов «Арарат» вернулся в высшую лигу.
Когда Фальян переехал в Ленинград, его заменил Александр Пономарев, известнейший форвард, уже хорошо зарекомендовавший себя на тренерском поприще. Он продолжил строительство, совершенствование команды. Ему она обязана своим становлением в классе сильнейших. Но потом Александра Семеновича пригласили в Москву тренировать сборную страны, и на его место пришел Николай Яковлевич Глебов, расширивший тактические возможности самобытных футболистов.
Так что долгое время «Арарат» был в хороших руках, и, начав работать, я не мог этого не почувствовать. Продолжил комплектование команды, включив несколько перспективных футболистов.
На первой же встрече с командой, когда меня представляли, сказал: «Уважаемые товарищи, вы созрели для того, чтобы бороться за самые высокие титулы. Я много лет играл, а потом тренировал команду, которая побеждала в чемпионатах, завоевывала Кубок страны, мне посчастливилось вкусить высокую радость больших и трудных побед и очень хочу, чтобы такое же чувство пережили вы».
Раз и навсегда договорились, что каждый футболист услышит от меня всё, что я о нем думаю, без скидок на «смягчающие» обстоятельства и возможные обиды.
И началась работа.
Бытовало мнение, что команда привыкла к щадящему режиму, что южные футболисты вообще неспособны к высоким нагрузкам – не терпят, не любят. Но на первых же тренировках я убедился, что араратовцы свободно переносят интенсивные занятия, работают добросовестно, творчески.
Внимательно присматривался к игрокам. В составе «Арарата» были подлинные звезды. Выделялся Аркадий Андриасян. Мог играть в линии полузащиты и в линии атаки. Решал сложнейшие задачи в процессе игры. Футболист незаурядный, хотя характер не из легких. Мы не избежали с ним конфликтов, но талант есть талант, с талантливыми людьми всегда интересно работать, и взаимопонимание приходило.
Меня восхищала виртуозность Эдуарда Маркарова, хотя из педагогических соображений не спешил высказывать ему восторга. Маленький, юркий, с филигранной техникой, в любых условиях мог выполнить сложнейший прием. При столкновении, большой скученности игроков закладывал иногда такой финт, что приходилось только удивляться.
Быстрый крайний нападающий Левон Иштоян – справа, – и Николай Казарян – слева, – умело расшатывали защитные порядки соперников. Сильной волей, способностью вести за собой игроков отличался капитан команды Ованес Заназанян. Надежным стражем ворот был Алеша Абрамян, цементировал оборону Шура Коваленко, опытный, разумный защитник… О каждом можно сказать похвальное слово. А главное, сравнивая этот коллектив со спартаковским, отмечал похожие черты. Хотя южане есть южане – больше любят возиться с мячом, нежели играть в пас, у «Арарата» обнаруживался несомненный вкус к комбинационной игре, который всегда отличал спартаковцев.
В учебно-тренировочном процессе приходилось учитывать и особенности южного климата, испепеляющее армянское солнце, и особенности игроков. Ни к чему было их переучивать. Именно в индивидуальном мастерстве, в умении сыграть нестандартно, в особой любви к мячу проявлялись своеобразный стиль команды, своя трактовка игры. Смешно ведь заставлять бразильцев играть в европейский футбол.
Разумеется, много внимания уделяли кроссовой подготовке, развитию общей и специальной выносливости, но большую часть времени отдавали работе с мячом – пошел навстречу любви. Причём объем нагрузок был ничуть не меньше, если даже не больше, чем в занятиях без мяча.

Помню, даже католикос Вазген Первый говорил мне: «Когда я принимаю святейших епископов из разных стран, все непременно расспрашивают об «Арарате» и удивляются, что наша команда стала первой». Армяне, живущие за рубежом, отнеслись к победе своих собратьев не только как к приятному спортивному достижению… На матчи в Ереван и Москву приезжало много армян из Ливана. И когда мы прибыли в Бейрут толпа армян не дала нам сойти с трапа самолета, подхватила на руки и понесла к автобусу.

Тренируясь с увлечением, футболисты, мне кажется, этого и не замечали и вместе с усвоением технических навыков получали необходимую физическую подготовку.
Всякому известно, кавказский характер отличают большая ранимость, неумение спокойно реагировать на критику, повышенная эмоциональность, неуравновешенность. Поэтому непросто было с игровой дисциплиной. Наблюдалось стремление, получив мяч, продемонстрировать публике свое умение, виртуозность и самому пробить, хоть и не из выгодного положения.
Если хорошо разыгранная комбинация кончалась ничем, то на поле тотчас вспыхивало темпераментное выяснение отношений. То же самое начиналось, если кто-то ошибался. Приходилось внедрять в сознание высококлассных игроков азбучные истины: футбол – игра коллективная; каждый может ошибиться. И, надо сказать, испытывал удовлетворение, когда болельщики «Арарата» стали говорить, что обстановка на поле переменилась: кто-то ошибся, а игра продолжается, страсти не выплескиваются, и любители покрасоваться перед публикой все больше играют в пас, не жадничая.
Мне повезло не только с составом команды, но еще и с руководителями. Я встретил людей, которые проявляли интерес к футболу, состоянию команды, готовы были помогать. Сразу сложилось взаимопонимание с Лорисом Хачатуровичем Калашьяном, председателем республиканского спорткомитета. Интеллигентнейший человек, широко образован, прекрасный юрист, шахматист, журналист.
Председатель совпрофа Генрих Вартанович Тарджуманян, в подчинении которого впрямую находился «Арарат», при всей своей занятости бывал на установках, на тренировках – неважно, какая впереди игра, ответственная или рядовая, – помогал мне осваиваться. Ведь одно дело – приезжать в Армению в гости, другое – работать, жить.
Сказать, что вовсе не возникало разногласий, нельзя, но команда чувствовала заинтересованность руководителей в ее успехе, внимательное отношение к нуждам футболистов.
Всегда с нежностью вспоминаю Акопа Тонояна, директора Армспортбазы. Его знает не только вся Армения, но и половина Советского Союза. Друзей у него не счесть. Среди них даже президент ФИФА Авеланж. Владеет даром объединить людей и делать им благое. В Армении его зовут Акоп-болбол. Акоп – широкий. Отдает все, что имеет, как Дед Мороз…
И вообще было впечатление, что весь Ереван пристрастно следит за тем, что происходит в «Арарате». Стоило мне сходить с ребятами в национальную оперу, как по городу пошли разные толки.
«Никита, говорят, что ты водишь футболистов в оперу. Это правда? – спрашивали удивленно друзья. – И что, ты им просто предложил, и они сразу согласились?» – «Согласились», – отвечаю и не признаюсь, что, когда выходили из театра, многих недосчитался. «Ты решил, что без музыки и пения они не победят?» – это уже шли подначки.
Далёк от того, чтобы уверовать: послушал, скажем, три симфонии – стал чище, тоньше; организовал три культпохода – сплотил коллектив. Встречал интересных, глубоких людей, которые равнодушны к музыке, и она для них закрыта. Встречал коллективистов, умеющих жить ради общих задач, которые терпеть не могут совместного приобщения к искусству. Но ведь не об одном мяче надо думать футболисту, неплохо иметь за душой что-то еще, кроме футбола. Богатство личности необходимо в любом деле, и оно непременно проявится.
…Начинались матчи чемпионата страны 1973 года.
Мы договорились: не будем ничего заранее прогнозировать, планировать – выиграть, скажем, пять игр из восьми. К каждой ближайшей игре готовимся, как к самой важной, и считаем, что не имеем права на поражение. Выиграли – не празднуем победы, а точно так же готовимся к следующему матчу. Концентрация воли для достижения ближайшей цели очень помогала. Ребята почувствовали, что способны выиграть.
Хотя, конечно, не всё было в нашей тяжелой работе гладко, благополучно. Нельзя сказать, что сразу и со всеми установились милые душевные отношения. Но порядок и дисциплина стали залогом победы.
Задача тренера определить общие принципы ведения игры и не повторяться каждый раз. Я подчёркивал: когда вы играете, я не должен вам мешать. Раскрывайте свои способности. И команда, надо сказать, показывала великолепные игры. Но вдруг пошла серия проигрышей. Проиграли игры четыре. Я почувствовал тогда, как заколебалось состояние игроков, у некоторых исчезла уверенность. Но мы сумели трезво разобраться в причинах поражений, спада и снова стали наверстывать упущенное.
На многолетнем опыте уже убедился, как важно вовремя привести команду в чувство. А методы здесь могут быть совершенно разными. Как человека, опустившего после неудачи руки, надо иногда встряхнуть резким словом, а иногда, напротив, успокоить, «погладить», так и команду. Иногда останавливал себя: не разбирай проигрыша – лишняя соль на раны. Просто говорил, что анализировать нечего, ошибки слишком очевидны. Будем считать эту игру кошмарным сном.
Одновременно с чемпионатом, как всегда, проходил и розыгрыш Кубка Союза. «Арарат» дошел до финала, и в финале ему предстояло встретиться с киевским «Динамо».
Матч состоялся 10 октября на Центральном стадионе имени Ленина. Несколько поездов болельщиков прибыло из Киева, очень много зрителей приехало, прилетело из Армении. Гудящий стадион как бы уже предвещал накал борьбы. Готовность болельщиков оказать поддержку любимой команде – ради этого отмахали сотни верст – всегда отзывается в игроках особым чувством, стремлением оправдать надежды, показать высокий класс.
Мы были настроены на победу. Но и соперник рассчитывал на успех, больше того – не сомневался в нём. Даже обратные авиабилеты киевляне заказали на день матча: выиграть – и сразу домой! Вроде бы ничего не значащая деталь, но в психологическом настрое не бывает мелочей.
Мы не спешили, не исключали возможности повторного матча. Кстати, и дирекция стадиона заказала еще сто тысяч билетов и держала кассиров в «боевой готовности», чтобы в случае ничьей сразу начать продажу.
На чьей стороне были симпатии москвичей, трудно сказать. Но мне хотелось верить, что поклонники «Спартака» пришли болеть за «Арарат».
Соперник навязал нам силовую манеру игры. «Арарат» уступал киевлянам в опыте финальных поединков, и инициативу поначалу полностью захватили динамовцы. В один из моментов наши защитники нарушили правила в пределах штрафной площадки. Пенальти пробил Виктор Колотов, капитан киевлян, и со счетом 0:1 мы ушли на перерыв.
Я понимал, что игроки «Арарата» зажаты грузом ответственности, многие были просто неузнаваемы, поэтому на установке убеждал действовать раскованнее, иначе хода поединка не переломить.
Вторая половина началась обоюдоостро, атаки накатывались то на одни, то на другие ворота, но счет 1:0 в пользу «Динамо» сохранялся.
Минут за двадцать до конца игры, посоветовавшись со своими коллегами Оганесом Абрамяном, Арутюном Кегеяном и начальником команды Робертом Цагикяном, решил бросить в бой свежие силы. На поле появились Коля Казарян и Сергей Погосов. Они сразу же вошли в игру, что получается далеко не всегда, сразу сориентировались в обстановке, будто были на поле с первых минут.
Вот тут-то мы и перехватили инициативу в свои руки. Но время неумолимо мчалось к концу, а счет не менялся. Когда твоя команда выигрывает и ты поглядываешь на стрелки часов, то кажется, они прилипли к циферблату. Когда истекут эти тягучие минуты? А пока фортуна не повернется в твою сторону, стрелки мчатся с невероятной скоростью.
До конца матча всего три минуты! И вдруг тренер киевского «Динамо» – тренировал тогда эту команду Александр Александрович Севидов – решил, будучи, вероятно, убежденным, что матч уже выигран, произвести две замены. Вместо Блохина и Колотова выпустил молодых футболистов. Руководствовался он понятными побуждениями: игрок, участвовавший в финальном розыгрыше Кубка, получает право на звание мастера спорта, даже если проведет на поле дветри минуты. Мне показалось, что Блохин, которого заменили, недоволен решением тренера. Уходя с поля, бросал недоуменные взгляды в сторону тренерской скамейки.
Остается восемьдесят секунд до финального свистка. Катит очередная атака «Арарата». Удар по воротам, вратарь выпустил мяч, и Левон Иштоян отправил его в сетку – 1:1. Основное время кончилось.
Мы направились в раздевалку. В туннеле услышал острый разговор между Олегом Блохиным и начальником команды Михаилом Михайловичем Команом.
– Зачем вы меня заменили? С кем сейчас будете играть? Кто остался в нападении?..
– Ладно, ладно, – ворчал Коман, – без тебя разберемся…
А я думал: что сказать сейчас ребятам? Они сделали то, чего многие не ожидали, сделали всё, что умели.
– Вы, по сути, уже выиграли игру, – говорю им неожиданно для себя. – Вы чувствуете, вы её уже выиграли!
Кинорежиссер Эдмонд Кеосаян, присутствовавший в раздевалке, рассказывал потом, что он за голову схватился, услышав мои слова: счет 1:1, дополнительное время – чему тут радоваться?! Киевское «Динамо» – команда-машина, может бегать четыре часа, а наши уже вымотались.
– В предстоящие тридцать минут вы должны решить судьбу матча в свою пользу, – продолжал я. – Сделать это завтра будет намного сложнее. Киевляне допустили ошибку, ослабили свои силы. Вы обязательно должны победить сегодня, в эти тридцать минут!
– Что вы им такое сказали? – расспрашивали меня после матча. – На поле выскочили львы!
Может, мои слова и подогрели готовность победить, но она жила в команде.
В начале дополнительного времени Левон Иштоян нанес хлесткий удар по воротам. Задев кого-то из защитников киевлян, мяч влетел в угол ворот. Счет 2:1 мы сумели сохранить до финального свистка.
Что творилось на трибунах и потом в раздевалке, передать невозможно. Впервые в своей истории «Арарат» стал обладателем Кубка.
Можно ли рассматривать эту победу лишь как чистую случайность? Думаю, нет. Конечно, после замены в команде соперника наши игроки, бдительно опекавшие опытных форвардов, смогли активнее включиться в атаку. Но ведь ошибка киевлян была закономерной, продиктованной всем психологическим настроем тренеров и команды.

Если должен играть «Спартак», я уже утром просыпаюсь с сознанием, что сегодня произойдёт значительное событие. И весь день проходит под эгидой этой мысли. И она всегда для меня торжественна. Время меня не изменило… Сегодня играет «Спартак» – и я собираюсь на стадион. Посматриваю в окно – как там погода? …Николай Петрович Старостин сказал на том прощании: «Мы не захлопываем за тобой дверь. Мы оставляем её чуть открытой. Ты можешь вернуться в любое время, ибо мы считаем тебя истинным спартаковцем. Мы знаем: разрежь тебя пополам, найдёшь там два цвета – красный и белый». Так и остался я в душе «красно-белым».

После победы мы не сразу отправились в Ереван, полетели в Донецк – продолжались игры чемпионата страны. Сыграли с «Шахтером». И только после этого вернулись в Ереван. В Ереване все летное поле забито людьми. Казалось, весь город пришел приветствовать свою команду. И, как говорится, аппетит приходит во время игры: Кубок кубком, а хотелось выиграть еще и «золото».
И вот последняя встреча с «Зенитом».
Ведём игру с переменным успехом. Забитые голы зенитовцы сквитывают. Правда, судьбу чемпионата решал не один этот матч. Главный наш соперник, московское «Динамо», в это же время играет в Ростове. Волнуюсь, как там? Минут за двадцать до конца игры ко мне подбегает один из работников стадиона сообщить, что динамовцы проиграли ростовскому СКА.
Теперь независимо от результата борьбы с зенитовцами мы чемпионы. Я попросил никому об этом не говорить, не хотел, чтобы весть долетела до игроков прежде, чем кончится матч. Кто-то ведь мог крикнуть команде: «Все, вы чемпионы!» – и эйфория помешает ребятам довести игру до конца достойно. Хорошо, если и здесь, сейчас, они покажут, что их успех отнюдь не случаен. И «Арарат» выиграл со счётом 3:2.
Стадион буквально взорвался. Я, признаться, и не видел прежде такого проявления чувств. Высыпали на поле болельщики, народные ансамбли – все верили в победу, готовились к ней, загремела музыка, пошли танцы.
Улицы запружены народом. Гуляли, пели, наверное, до четырех утра. Футболистов, не преувеличиваю, готовы были принять в каждом доме, все двери для них распахнулись.
На тротуарах появились мангалы, поплыл запах шашлыков. Люди выносили из домов кувшины с вином, не жалея ради такого случая запасов. Выражали свои восторги самым разнообразным способом – ездили, сигналя, на машинах, пели песни…
Я всё время попадал в чьи-то объятия. Болели плечи от похлопываний, кому-то достался рукав моего плаща.
Друзьям удалось увести меня к себе. Долго сидели в тесном кругу. От пережитой радости и оттого, что делили ее с тобой тысячи и тысячи людей, нельзя было не расчувствоваться. Вспомнил отца, взгрустнулось. Многое бы отдал за то, чтобы он дожил до этого дня. Он всегда мечтал, чтобы я что-то сделал для своего народа. Отец никогда не жил в Армении, хорошо чувствовал себя в многонациональном Сухуми, но сохранял связь с корнями. Бывает, что лучше всего начинаешь понимать близкого человека, когда его уже нет рядом. В Армении я постоянно возвращался мыслями к отцу.
Лучше узнавал армянский народ – трудолюбивый, добрый.
Едешь по республике – каменистая местность. Как же люди ухитряются выращивать тут пшеницу, виноград? У дороги – горы камней, а рядом – цветущий, плодоносящий кусок земли. Все камни убрали с него вручную…
Учил язык («Родной язык надо знать, сынок», – наставлял отец), обогащал свой детский запас слов (дома у нас говорили на турецком наречии), испытывал удовольствие, если удавалось объясниться по-армянски.
Музыка, живопись, наука – здесь немало замечательных имен, ставших славой Армении. И не только Армении – всей страны. Но я никак не предполагал, что с такой радостью и гордостью республика воспримет победу своей футбольной команды. И внимание, в центре которого оказался, меня немало смущало.
Поздней ночью друзья привезли нас с Эдмондом Кеосаяном – он в это время снимал в Армении фильм «Мужчины», и мы жили с ним вместе – в гостиницу. Пробрались со служебного входа в номер. Лежим, не зажигая света. А площадь под балконом все еще гудит, народ все еще празднует. И вдруг слышим «Си-мо-нян! Си-мо-нян!»
– Надо выйти, Никита, – серьезно говорит мне Эдмонд. – Тебя ждут.
Может, и надо, да неловко. Ну что я, полководец, чтобы приветствовать толпу? Стараюсь отнестись к ситуации с долей юмора, а выхожу на балкон – начинает першить в горле и от волнения пелена на глазах. Так, чего доброго, возомнишь себя героем.
– Понимаешь, – наставляет меня Кеосаян, – в любом маленьком народе живет потребность из каждого человека, добившегося заметного успеха, сделать героя.
Позже, когда мы поехали всей командой в Ноемберян и по дороге остановились в одном из колхозов, нас приветствовала старая женщина – ей было сто лет, – и в ее глазах светилось счастье.
– Сыночки, – обращалась она к нам, – вы не представляете, что вы сделали, какую радость вы доставили нашему народу, – и всех нас обнимала, целовала, благодарила.
Помню, даже католикос Вазген говорил мне: «Когда я принимаю святейших епископов из разных стран, все непременно расспрашивают об «Арарате» и удивляются, что наша команда стала первой».
Армяне, живущие за рубежом, отнеслись к победе своих собратьев не только как к приятному спортивному достижению. На это смотрели уже с политической стороны: Советский Союз – огромная страна, в ней много прекрасных команд, и если побеждает команда маленькой республики, значит, эта республика действительно равная среди равных. Значит, Советская Армения вовсе не сателлит, как пытается это представить зарубежная пропаганда.
За рубежом оказалась треть всех живущих на земле армян. Это не эмигранты, не принявшие той или иной политической платформы. Это люди, которые покинули родную землю, спасаясь от турецкого геноцида, от физического истребления. Интерес их к Советской Армении велик.
Куда бы ты ни приехал, если только узнали, что в прибывшей группе, в советской делегации есть человек, носящий армянскую фамилию, то ты не успеваешь дойти до гостиницы – тебя уже встречают, тебя ищут. Вошел в номер – обрывается телефон: просят разрешения прийти познакомиться, поговорить.
Помню, как в Израиле после отборочной игры олимпийского турнира ко мне на стадионе подбежал один армянин и стал спрашивать, действительно ли я Симонян? Засомневался, не присвоена ли русскому армянская фамилия ради пропаганды? Пришлось заверить его, я – армянин, фамилия – моя, и добавить, что в нашей сборной ребята разных национальностей.
Часто тебя просто берут за руку и приглашают в гости. Как-то в Аргентине я обмолвился о таком приглашении нашему послу Семену Петровичу Дюкареву, и он сказал, обязательно надо пойти, в стране большая армянская колония, и советское посольство поддерживает с ней связь. На встречах много вопросов, и люди бывают благодарны за информацию о жизни советских армян.
Потом уже, после победы «Арарата», мы узнали, что за нашим движением в турнирной таблице следили в самых разных странах. На матчи в Ереван и Москву приезжало много армян из Ливана. И когда на будущий год мы прибыли в Бейрут на товарищескую игру, там собрались армяне со всей страны. Толпа не дала нам сойти с трапа самолета, подхватила на руки и понесла к автобусу.
…В следующем после нашего дубля чемпионате мы заняли только пятое место. Могли ли выступить так же успешно или почти так же, как в предыдущем сезоне?
Много раз задавал я себе этот вопрос, много раз все анализировал и сегодня, прокручивая вспять ушедшее время, уверенно скажу: могли. И первенство досталось бы легче.
Почему же этого не случилось?
Мне и сейчас горько писать об издержках победы. Но увы! – их часто наблюдаешь в спорте. После общих усилий, общего успеха люди начинают считаться славой. И в нашей команде зароились неприятные разговоры. Однажды я услышал от Аркадия Андриасяна: «Мы выиграли первенство, завоевали Кубок, а весь почет достался вам, пишут о вас…»
Я ответил, что не уговаривал журналистов хвалить меня, не старался присвоить чьих-то заслуг.
Писали обо мне в те дни действительно много. С одной стороны, приятно, когда хорошо оценивают твою работу, с другой – в какой-то момент возникает досада: хватит, достаточно! Перебирая старые газетные вырезки, ещё раз убеждаюсь, мне не в чем себя упрекнуть. В интервью неустанно подчеркивал заслуги своих предшественников, одаренность собравшихся в команде футболистов. Мне даже говорили: «Что ты так старателен в реверансах, посмотри на других тренеров: если им удается победить, они спешат подчеркнуть, что до них тут ничего не было, что пришли на пустое место. А ты умаляешь свое достоинство и свою работу, без конца раскланиваясь перед другими».
Не считаю, что терял достоинство. Непорядочно не вспомнить сделанное до тебя. А разве редкость – приходит новый тренер и начинает поносить коллегу, который работал тут прежде? Не дает себе труда оценить, что хорошего он внес в команду, что непременно надо оставить и закрепить. Все плохо, начинаю с нуля! Это говорит лишь об отсутствии такта и солидарности. Так и в клубных командах случалось, и в сборной. Да и не только в спорте подобное встретишь. Спорт лишь одна из моделей жизни… Возникли, к сожалению, трения и в руководстве команды, что тоже мешало работе.
Помню, после матча с «Шахтером» (мы провели эту кубковую игру в Ереване и выиграли 2:1) вратарь, войдя в раздевалку, зло швырнул в сторону перчатки, вызывающе спросил: «Интересно, что вы поставите судье?» На его взгляд, должны были назначить одиннадцатиметровый в ворота соперника. Я ответил, что поставлю ту оценку, которую он, по моему мнению, заслуживает, и услышал: «Вот, раньше такого бы не случилось. Мы бы получили право пробить пенальти!»
Это так резануло, что на ближайшем собрании пришлось сказать команде:
– Я думал, вы добыли победу лишь благодаря мастерству и колоссальному труду. Выходит, ошибался? Если вы считаете, что победы завоевываются не на футбольном поле, то мы друг друга не поймем. Привык к честной борьбе. Ещё раз могу повторить, вижу ваши возможности, верю в них, но без напряженной работы, единства команды и тренера завоеванное легко потерять.
И всё-таки конфликты вспыхивали и не могли не сказываться на результатах матчей. Выше пятого места мы не поднялись. В это время мне предложили работу в Спорткомитете СССР, в Управлении футбола, и я дал согласие. Тогда не знал, вернусь ли снова к тренерской работе. Чувствовал необходимость, переключившись на новое дело, подытожить накопленное. «Остановиться, оглянуться», – как сказал поэт.

… В Ереване на тренировки «Арарата» часто приходил кинорежиссер Эдмонд Кеосаян. Он бывал у нас на базе, жил с командой. Как-то во время игры Кеосаян, сидевший рядом, так зарядился нашими нервными токами, что когда на последних секундах матча в прорыв по левому флангу бросился Николай Казарян и помчался под рёв трибун, уважаемый кинорежиссер вдруг вскочил, перемахнул через лежащие перед скамейкой трубы, на которые сматывали полиэтиленовое покрытие, подбежал к самой кромке поля и рванул вслед за Казаряном – настолько был захвачен игрой. Раздался финальный свисток, и мы покатились со смеху, увидев, как возвращается смущенный Эдмонд.

– Не занимаешься самоедством? – спрашивали меня друзья, знавшие, как я обычно переживал неудачи своей команды. – Не мучаешься, что оставил «Арарат» на пятом месте?
Страдал я в основном из-за дрязг, зароившихся внутри команды и вокруг нее. Перед дрязгами теряюсь, опускаются руки. Слабость? Может быть. И годы тут, как ни странно, не закаляют. А пятое место – это не так уж и плохо. Обидно, что команда сыграла ниже своих возможностей. «Арарат» повторил довольно частую ошибку. Случается, игроки собирают волю в единый кулак на один сезон – во что бы то ни стало дойти до «золота»! А потом в головах некоторых, не переставая, свербит: вчера мы стали чемпионами, значит, сегодня можем сыграть «на класс», то есть за счет мастерства, не прилагая прежних усилий. Но без игры через «не могу» успеха в длительном соревновании добиться нельзя. Сразу скатиться в низ турнирной таблицы – это можно, это легко. Такое случалось. Игроки, возомнившие себя великими, резко снижают требовательность к себе. И футбольный мяч, принесший славу, тут же их наказывает. К нему надо относиться с прилежанием.
Думаю, и те футболисты, с которыми у меня возникали конфликты, набираясь жизненного опыта (некоторые к тому же познали сложность тренерской доли), тоже размышляли о том, что произошло в команде после громкой победы. Уверен, многое оценили уже по-иному, чем тогда. Во всяком случае, когда мы видимся, чувствую к себе отношение такое же, как было в памятный сезон нашей дружной работы. И, естественно, не держу ни на кого зла. Был опытнее, до «Арарата» знал, что такое успех. Мог понять, где прекрасных (еще раз это повторяю) футболистов захлестывала горячность молодости, где слава. Больше скажу, чувство благодарности к ребятам осталось – с ними было интересно работать.
Недавно встретились. Случилось у меня горе, умерла мама. И Ованес Заназазян, Шура Коваленко, Левон Иштоян, Коля Казарян, Арутюн Кегеян, Оник Абрамян не замедлили приехать. Сидели, вспоминали…
– А знаете, – сказал один из них, – мы тогда вдруг почувствовали, что вы не задержитесь в Ереване надолго, и это на нас плохо действовало.
Я опешил. Я не вёл себя как временщик. Но что-то, видимо, ребята уловили в моём состоянии. Не только тренер, оказывается, наблюдает за игроками, у них тоже внимательные глаза. И подумал, наверное, они в чём-то правы. В то время, помимо всего прочего, и мои личные дела складывались так, что необходимо было вернуться в Москву…
Не жалел ли, что после творческой работы занялся административной? Не жалел. Организация футбольного хозяйства – это тоже интересно. Здесь свои сложные проблемы. Познал новую сторону футбола, и потом это мне пригодилось в тренерской работе. Правда, тогда не думал, не прикидывал, надолго ли задержусь в управлении. Хотя многие коллеги и журналисты, среди них Лев Иванович Филатов, к которому склонен прислушиваться, говорили: «Рано вы, Никита Павлович, сели в кресло, вам бы еще работать и работать на поле – с командой». Я отвечал, что не перешел в другое ведомство, не занялся выпуском бобов в томате. Остался в футболе.

Смотрим, судим…


В «Сухуми» мне кричали: «Давай, Микишка!» Это не могло не нравиться – на меня надеялись, и я «давал».
Первые три года в «Крыльях Советов» не стали яркими страницами моей футбольной биографии. Зажался, оробел, оказавшись рядом с мастерами, присматривался, учился. Но вот, наконец, почувствовал уверенность, и трибуны – удивительное дело! – сразу как бы откликнулись на это чувство. Даже личный поклонник у меня объявился – высокий, сутуловатый черноволосый парень, нос с горбинкой.
Подошел, представился: «Меня зовут Женя, фамилия Симонов. Учусь в ГИТИСе, надеюсь стать режиссером. А пока я только сын Рубена Николаевича Симонова. Давно слежу за вашей игрой…»
Я смутился: чем привлек его внимание? Он сказал, что ему не просто нравится, как я играю, ему кажется, что я перспективный футболист. Мы познакомились, подружились.

И дружим с Евгением Рубеновичем, который долгое время был главным режиссером театра Вахтангова, до сих пор.
Дифирамбов в ту пору мне никто не пел, да и не за что было. А когда попал в московский «Спартак», в великолепную пятерку нападающих (моими партнерами стали Парамонов, Дементьев, Терентьев, Сальников, которого потом, после перехода в «Динамо», заменил Александр Рысцов), то, как говорят в футболе, заиграл. Стал забивать мячи. Это лучший подарок болельщикам. Есть победы, есть голы – слышишь свое имя с трибун: «Давай, Никита!» Сладостная поддержка. Но тут же можешь получить и оплеуху – довесок к славе: «Бегать надо, Симонян!» Трибуны ничего не прощают. Не кинешься наверх объяснять, отчего ты не в форме. Вышел на поле – играй!
Если говорить о спартаковском духе как воле к победе, то дух этот воспитывался, закалялся и благодаря болельщикам. Трибуны с первого удара до финального свистка так поддерживали команду, что нельзя было подвести нашего союзника, нашего двенадцатого игрока.
– Если должен играть «Спартак», я уже утром просыпаюсь с сознанием, что сегодня произойдет значительное событие. И весь день проходит под эгидой этой мысли. И она всегда для меня торжественна. Время меня не изменило…
Футболисты сборной сейчас приезжают на матчи буквально впритык. Приземлились днем, вечером – тренировка, на следующий день – игра, назавтра – снова самолет и домой. Хорошо, если рейс прямой, беспосадочный и погода летная, а то просидишь ночь в каком-нибудь аэропорту. Дома же многим игрокам надо сразу отправляться на сбор своей клубной команды.
Во время сбора подъем в 7 – 7.30, часовая работа. Потом завтрак. После завтрака – теория. После теории – вторая тренировка. Затем обед, отдых, и снова тренировка. После нее – восстановительные мероприятия…
Помню, когда тренировал «Арарат», дежурная по санаторию «Армения», где мы жили, видя, как проводит все дни команда, сказала: «Если бы у меня был сын, я бы никогда не разрешила ему стать футболистом».
Жара, дождь, снег, слякоть – работа не останавливается, работа идет. По сравнению с тем временем, когда я играл сам, увеличились нагрузки, повысилась интенсивность занятий.
В фильме «Одиннадцать надежд» роль тренера зарубежной команды сыграл Армен Джигарханян, страстный любитель футбола, тренер футбольной команды Театра имени В. Маяковского. Неплохо разбираясь в футболе, он не спешит с суждениями, любит расспрашивать о тонкостях тренерской работы, об игроках. Не раз приходил в раздевалку, когда я был тренером. Старался, как мне показалось, вычислить законы психологической подготовки. Думаю, со своими тренерскими обязанностями он справляется неплохо.
Мне только раз довелось увидеть команду Джигарханяна в деле, но ни одного спектакля с его участием не пропустил: он из моих любимых актеров. Потрясает его способность перевоплощаться – Хлудов, Нерон, Левенсон, Сократ. Когда смотрел спектакль «Трамвай «Желание» по пьесе Теннесси Уильямса, то, честное слово, забыл, что роль Стенли Ковальского играет мой добрый знакомый. Видел лишь отпетого, омерзительного негодяя.
Ещё до спектакля мы с женой пригласили Армена на чай. И вот отгремели аплодисменты, вспыхнул свет в зале, и моя жена, человек очень эмоциональный, растерянно спросила: «И с ним мы будем пить чай?!»
А когда появился перед нами Джигарханян, выпалила: «Ты мне противен!» На свои места всё вернула обворожительная джигарханяновская улыбка: «Лучшего комплимента не слышал».
Мне кажется, чтобы по-настоящему оценить талант этого актера, надо непременно видеть его в театре. В кино у него немало случайных ролей.
… В самолете наши с Варюшиным кресла оказались перед креслом Пеле. Рядом с ним сидел рослый мулат, видимо, телохранитель. Мне как-то неудобно было напоминать о том, что мы с ним встречались на поле, но Вячеслав Васильевич сразу обратился к нему, представился и представил меня.
– Да, да, – улыбнулся Пеле. – Я помню тот матч. Первый мой чемпионат и первый матч на чемпионате. Мое крещение!
И тут же спросил: «Как Яшин?» Услышав от нас, что Лев Иванович будет в Мадриде, обрадовался: «Счастлив с ним увидеться. Глубоко уважаю его как футболиста, как человека».
Все неповторимые футболисты, мне кажется, повторяли друг друга только в одном – в умении играть на коллектив. Своё творческое «я» они сочетали с этим умением. Бобров, Стрельцов, Пеле, Гарринча… – все…
…Сейчас на футбол смотрю уже не теми глазами, что в пору юности, когда начинал. Сейчас понимаю, насколько это высокое искусство и что овладеть им можно с большим совершенством, чем владел когда-то. Нынешнюю бы мудрость да на прежние быстрые ноги!..
Кажется, всё сказано о любви к футболу. И в то же время далеко не всё. В чувствах у каждого всё по-своему. И если б спросили меня… Впрочем, это не интервью, моя книга, и я сам могу задавать себе вопросы. С возрастом делаешь это всё чаще и чаще. Что же такое для меня футбол? Могу ответить: прожив годы, многое бы отдал за то, чтоб «томный» судейский свисток звучал для меня не как для тренера, не как для начальника сборной команды страны, а как для игрока.
Многое бы отдал за гудящие трибуны, за ободряющий крик «Никита, давай!». За общее ликование всех товарищей по команде: «Победили, победили!» За славу. Не боюсь, не стесняюсь этого сказать: естественно стремление человека к успеху, к признанию. Ходить в середняках – это не мечта для спортсмена… &

 

Отрывки из автобиографической книги
Н.П. Симоняна «Футбол только ли игра?»
публикуются с разрешения автора.